— Подарок этот недавно принесли? — необыкновенно желчно спросил он у сторожа, закусив нижнюю губу.
— Вчерась еще, сударь, — как только что барин уехали, — пояснил Бубнов.
Доктор опять покачал головой, присел к столу, написал что-то крупными, как говорится, евангельскими буквами на целом листе бумаги, вручил его с каким-то глухим, отрывистым распоряжением сторожу и ушел, желчно сказав:
— Да хорошенько, батюшка, приляпайте!
В тот же день вечером, незадолго до обычного часа воскресного урока, кучка рабочих, человек в пять, стояла перед наглухо затворенной, против обыкновенния, дверью флигеля и с удивлением рассматривала прилепленное на ней объявление, набросанное нетвердой рукой Ельникова и гласившее, что школа закрыта по распоряжению начальства. Рабочие настолько уже выучились грамоте в светловской школе, что могли сами и без труда прочесть теперь эту краткую, выразительную надпись.
— Ишь ты… закры-ы-ли! — сказал один из них, как-го печально-оторопело посмотрев на остальных.
— Что-о за оказия, братцы! — заметил другой, почесав ладонью у себя за ухом.
— Постучать, слышь, надоть, — предложил кто-то.
Постучались, — сперва тихо, но дверь не отворялась; постучались еще раз, громче, — вышел Бубнов.
— Что, господа честные? — сказал он, очевидно, в дурном расположении духа. — Домой надо уходить…