— Господи помилуй! Господи помилуй! Спроси у Орины, че-орт! — она убирала. Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!
Еще двое уходят. Дядя Парфен молится учащеннее. Ямская мало-помалу пустеет.
III
Перед самым крыльцом станции стоит огромная кошева. Подслеповатый ямщик — вся борода и усы в ледяных сосульках — медленно выпрягает лошадей. В кошеве сидит господин в енотовой шинели, с гражданской кокардой на фуражке; рядом с ним толстый купец в громадной песцовой шубе. Ямщики кучкой стоят около экипажа, похлопывая от времени до времени ногой об ногу. Одни осматривают полозья, другие пробуют рукой отводы; вообще, все суетятся, как будто делают что-то, в сущности же, ровно ничего не делают. Максим Филиппыч, на этот раз уже в качестве ямщицкого старосты, угрюмо переговаривается сперва вполголоса, а потом все громче и громче с приехавшим ямщиком:
— По казенной али по частной?
— По ча-астной.
— Прогоны каки?
— Па-аровы.
— Не троешны?
— Не-е.