— Будьте-ко здоровы!
После принятия крутологовской ратафии у Анисьи Петровны остается на лице, но крайней мере в продолжение пяти минут, именно то самое выражение, какое приняло оно в первый момент этой трудной операции. Тем не менее она становится как-то сообщительнее после этого; говорит больше шепотком, благодушествует насчет ближнего. Стулья под смотрителем и почтосодержателем тоже что-то уж очень интимно сближаются, точно сто лет не видались.
— Да ты, лысая борода, у меня не финти! Николай Семеныч да Николай Семеныч! Николай Семеныч теперь ваше благородие — понимаешь ты это?
Бульк, бульк, бульк, бульк.
— Почему-ы! — не понять, ваше… благородие…
— То-о-то!
— Завсегды-ы! — с нашим почтением…
— А ведь ты, брат, свинья! Я тебе скажу.
— Кажись… супротив вашего благородия-ы! — вины за нами… нет-с…
— То-то! Ты вот, собачий ты сын, небось не мог на пятитку-то сегодня раскошелиться?