Джентльмен. Но он ещё прилично говорит по-английски, а то и вообще бы нас не понимал.
Танцовщица. Он говорит так, будто у него какой-то дефект речи.
Джентльмен. Очень может быть. Тогда надо его пожалеть и признать, что не стоило так с ним разговаривать.
Танцовщица. А мне не жалко. Я его боюсь.
Джентльмен. Ну и глупо. А все из-за солнца: оно безжалостно — вот и наводит на такие мысли. Одно время я его тоже побаивался, но теперь вижу: это все от того что всё время смотришь на воду и слушаешь эту бесконечную тишину. От нее с ума сойдёшь!
Танцовщица. А теперь не боитесь?
Джентльмен. Теперь нет. В голове у меня все в порядке: с вами поговорил — вот и прояснилось. Надо все время разговаривать.
Танцовщица. Да, надо. Когда говоришь, то видений нет.
Джентльмен. Знаете, был миг, когда я чуть не тронулся. Мне показалось — он на меня смотрит, а в руках нож. Но это было умопомрачение, теперь понятно. Он просто бедный черный матрос, наш товарищ по несчастью. Бог видит — все мы в одном плачевном положении, и не надо никого ни в чем подозревать.
Танцовщица. Всё равно, я боюсь. У него в глазах такое — я прямо дрожу.