Павел I присвоил Суворову чин генералиссимуса всех российских военных сил и посылал ему необычайно дружеские письма. «Извините меня, что я взял на себя преподать вам совет…», «Приятно мне будет, если вы, введя в пределы российские войска, не медля ни мало приедете ко мне на совет и на любовь», «Сохраните российских воинов, из коих одни везде побеждали, оттого что были с вами, а других победили, оттого что не были с вами» – такими фразами пересыпаны письма императора Суворову в этот период. Армия получила щедрые награды: почти всем офицерам были присуждены ордена и крупные денежные премии; все унтер-офицеры были произведены в офицеры, а нижним чинам, героям Нови и Паникса, была выдана чисто «царская» награда: каждый из них получил… по 2 рубля!
Европейские государства соперничали в выражении внимания и восхищения Суворову. Австрийский император – не без больших, правда, дебатов в гофкригсрате – прислал ему большой крест Марии-Терезии; баварский курфюрст, сардинский король, саксонский курфюрст осыпали его наградами. Курляндская принцесса была помолвлена с Аркадием Суворовым. Лорд Нельсон в письмах уверял Суворова, что «в Европе нет человека, который бы любил вас так, как я».[136]
Русский посол в Лондоне Воронцов уведомлял, что в Англии имя Суворова «произносится не иначе, как с энтузиазмом».
Лорд Гренвиль заметил: «Именно так следовало бы вести войну повсюду», и, касаясь полученных сведений о новых происках Австрии, добавил: «… а не парализовать политическими интригами храбрую армию, которая горит желанием померяться с врагом».
В этом звонком хоре слышались, правда, и другие голоса. Массена напечатал самовлюбленную реляцию, в которой силился изобразить русскую армию уничтоженной им; во Франции выпускались пасквили и памфлеты против старого полководца. Суворов опубликовал веское опровержение реляции Массены, а пасквили читал с удовольствием и справлялся, нельзя ли переиздать эти «бранные бумажки».
Хотя кое-кто склонялся к мнению, что стратегические дарования Суворова менее велики, чем его несравненный гений тактика, но все признавали его великим полководцем, отмечая, что он не был побежден ни в одном крупном сражении, что под Рымником он с 25 тысячами человек победил до 100 тысяч, под Козлуджи с 8 тысячами разбил 40 тысяч, а под Треббией с 22 тысячами победил 33 тысячи.
В юношеских мечтах своих видел Суворов такую славу. Но она пришла слишком поздно: он чувствовал уже холодное дыхание смерти, воспоминания его хранили тяжкий груз обид и несправедливостей, которым он не раз подвергался в своей жизни. Лучи этой славы казались ему теплыми, но не обжигали его.
Все же он был в это время очень весел и подвижен. Январь 1800 года он провел в Праге.[137] В последний раз ему удалось превозмочь болезнь, и он часами играл в жмурки, в фанты, в жгуты, строго соблюдая правила игры и внося в нее мальчишеский задор. Он заставлял немцев выговаривать трудные русские слова, подолгу повествовал об одной замечательной плясунье в Боровичах. Но под личиной веселья он таил тяжелые предчувствия. Однажды он заставил отвезти себя на гробницу Лаудона,[138] долго стоял там и, глядя на длинную латинскую эпитафию, в задумчивости промолвил:
– Зачем это? Когда меня похоронят, пусть напишут просто: «Здесь лежит Суворов».