— Из наших, вашбродь… Вместе в Углицком служили. Алефаном зовем. В бою целого взвода стоит, а вот на тебе: нашел где-то штоф сивухи и теперя, пес его возьми, захмелел вовсе. Вашбродь! Будьте отцом родным. Он это впервой. Молод еще да дурен. К утру он ни в одном глазе…
— Я, так и быть, прощу. Да, смотри, как бы адъютант начальника, подполковник Бринк, не увидел. Этот строгий.
— Я его в момент домой доставлю. Там уж поучу его малость, обормота. Спасибо, вашбродь.
— А не боюсь я никого, — вмешался вдруг дотоле молчавший Алефан. — Я, ваша высокобродь, с Астрахани. Там у нас немцем прозывается мешок с песком, который на малых судах для перекренки от ветра ставят. Я энтих мешков погрузил на своем веку вдосталь. И живой немец мне не в диковинку. А начальства я тож не пужаюсь. Потому меня господин ротный учил: ходи право, гляди браво. Я же…
— Что здесь есть за шум? — раздался вдруг холодный голос. — Как стоишь, любезный? Э, да ты пьян?
Емковой с отчаянием смотрел на Ивонина. Тот, поморщившись, обратился к вновь подошедшему:
— Я знаю этого солдата, господин барон. Разрешите мне расследовать это дело и взыскать с него.
— Как дворянин дворянину готов услужить вам, — ответил Бринк. — Но как официальное лицо, не имею права. Могу лишь обещать, что до окончания экспедиции установленное наказание не будет приведено в исполнение. Ступай-ка за мной, любезный.
Ивонин пожал плечами и, не глядя на Емкового, зашагал прочь.
После дневки войска продолжали свое движение. Днем второго октября конные части передового отряда достигли Вустергаузена, а к ночи туда прибыла и пехота, посаженная на повозки. В этот же день Чернышев подошел к Фюрстенгальде, а главные силы русской армии приблизились к Рубину.