— Жалко мне его! Так жалко, как брата родного. — Две крупные слезинки выкатились у нее из глаз и медленно поползли по щекам. — А любови к нему не было. Да что обо мне говорить! Вы о себе скажите, Алексей Никитич. Ваша судьба моей больше.
— Ольга! — сказал Шатилов, и губы его вдруг дрогнули. — Родная вы моя! Судьба моя давно решена. Еще в тот год, как я вас в Малиновке увидел. С тех пор я, может, и доброй жизнью живу, да не такой, как хотелось бы.
Ольга слушала, боясь проронить хоть слово. «Значит, любит… Не забыл… Милый, хороший…»
— Оля, — сказал вдруг Шатилов незнакомым ей, жестким, суровым тоном, — не могу я больше так. Скажи, как решаешь: либо мне отказаться от тебя навеки, либо своей назвать…
Он наклонился к ней, она почувствовала на щеке его горячее дыхание.
— Мне тебя отец твой завещал, — проговорил он тихо, почти со стоном. — Моя ты… Тоской моей по тебе во все эти годы вымолил я у бога счастье. Ты — мое счастье. Одна ты. Так ведь? Скажи скорее. Будешь женой моей?
Таким она еще никогда не видела его.
— Буду, — прошептала она, потупившись.
Он взял ее под руку, прижал к себе, и они медленно пошли дальше, тесно прижавшись друг к другу.
В эту минуту подле них раздался голос Катерины: