— А хоть бы и так, — скривился Ивонин. — Петр Иваныч — затейщик известный. То он велит чеканить медную монету весом вдвое легче, чтобы на этом три с половиной миллиона для казны выгадать, то повышает цены на соль. У нас в России соли расходуется в год чуть не восемь миллионов пудов. Тут, конечно, большой доход можно получить. Да только в деревнях люди болеть стали и даже помирают без соли.
— Что ж делать, — вздохнул Шатилов, — война!
— Нет уж. Не в том дело-с. Царь Петр за копейку дрался, а ноне все балы да бриллианты…
— Относительно соли господин секунд-майор верно заметил, — произнес Микулин. — Была соль по двадцать одной копейке пуд, а стала по пятьдесят. Не всяк ее теперь купит.
Они дошли до небольшой рощи.
— Кто идет? — раздался окрик часового. В сгустившихся сумерках его фигура была неразличима, и только штык слабо поблескивал между ветвями.
Микулин шагнул к часовому и прошептал пароль.
— Посидим здесь, на опушке, — предложил Шатилов. — Евграф Семеныч, хотел я узнать, пишет ли дочка ваша. Я от нее, почитай, три месяца уже ничего не имею.
— Как же, сударь, пишет. Золотая дочь, прямо скажу. Живет в именье, в Поджаром, всем довольна. Об этом хлюсте, о Тагене, ни духу, ни слуху. Все бы хорошо, только скучает очень. Она ведь даром что кроткая, а с людьми сходится трудно. От застенчивости, должно.
— От скрытности, — тихо молвил Шатилов. — Ты не знаешь ее, да и сама она себя еще не познала. По виду проста она, а душа у ней не твоя, не нараспашку.