— Шиц — начальник моей разведывательной полиции. Он наказывает и ведет расследование моей властью.
Фридрих все больше мрачнел.
— Вы — француженка, мадам, и, значит, белоручка, — сказал он грубо. — Только нам, потомкам Нибелунгов, дано шагать по крови, не замочив себе даже ног.
Барберина, потупив голову, молчала. Вдруг Фридрих покачнулся.
— Parbleu! Я совсем разболелся. В ушах точно барабаны бьют… Глазау, налей мне еще вина!
Никто не отозвался. Оказалось, что лакей, никем не замеченный, вышел из комнаты.
Барберина проворно наполнила бокал и поставила перед королем. Она с трудом сохраняла самообладание. Исчезновение Глазау внушало ей смутную тревогу.
— К чорту жалость! — выкрикнул Фридрих. — Надо ломать хребет каждому, кто не немец. Вот я не сумел сломать русских при Цорндорф и теперь они угрожают Берлину. Я не боюсь французов, которые даже на войне не могут расстаться со своими метрессами. Еще того меньше опасаюсь Дауна, который воюет со мной так, точно нам с ним суждено прожить, по крайней мере, сто лет. Но русские — это страшный противник. Они становятся сильнее с каждым годом, с каждым месяцем. Они уже теперь душат меня…
Он схватился за ворот мундира и рванул его так что посыпались пуговицы. Опершись обеими руками о стол, он тяжело поднялся.
— Мои генералы хороши только на плац-парадах. Не им совладать с этим северным медведем, которого мы сами раздразнили и выманили из берлоги. К чорту Веделя! К чорту всех! Я сам пойду на русских. Я возьму с собой больше войск, чем когда бы то ни было. Я возьму сорок, пятьдесят тысяч.