Шатилов вдруг задержал коня.
— Не знаете, братцы, сержант Микулин жив ли?
— Живой! Живой! — заулыбались вокруг. — При гаубицах при своих.
Шатилов с любовью смотрел на потные, с размазанной по щекам грязью лица.
— Крепко ломит прусс, — сказал он, — а нам его перешибить непременно надо. Ведь так, братцы?
— Это как же? — удивленно сказал тонким, пискливым голосом солдат, сидевший на земле и перевязывавший тряпицей натертую ногу. — Как же понимать, ваше благородие? Ужель немцу против русского выстоять? Вот взять, к примеру, хоть нашего Алефана — рази ж против него какой ни на есть немецкий пентюх сдюжит?
Вокруг грохнул хохот. Алефан досадливо, но беззлобно повел головой, и по этому жесту Шатилов узнал его. Вспомнилась поездка с Ивониным, ночной разговор…
— Ну, ребята, счастливо вам! — сказал он растроганно. — А теперь и впрямь надобно за штык браться.
От болотистых берегов Одера надвигались новые густые линии пруссаков. Солдаты разошлись по своим местам, прозвучала команда офицеров, и вдоль русских траншей пробежал грохот залпов. Главная батарея на Большом Шпице окуталась дымом. Вокруг пруссаков и внутри их линий стали вздыматься фонтаны земли. Ядра и пули наносили пруссакам тяжкий урон, но они продолжали итти вперед. Косые лучи солнца освещали необозримую массу атакующих. Топча своих раненых и убитых, они придвигались все ближе, стреляя на ходу, и потом вдруг с разноголосыми, нестройными, оглушительными криками побежали к оврагу. Еще миг — и первые прусские гренадеры показались над бруствером русских траншей. В эту минуту на площадь Большого Шпица вынеслась и кавалерия Зейдлица.
Новгородский мушкетерский полк был захлестнут и сбит; остальные полки напоминали островки, затерянные в бушующем море. Шатилов, увидевши, что ему все равно не выбраться с Большого Шпица, остался в Углицком полку. Снова его охватило его безумие боя, но теперь голова его осталась ясной. Он стрелял и колол, и все-таки видел и подмечал все, что происходит вокруг. Вот вертится, как вьюн, солдат, который так хорошо и хлестко ответил ему. Наскочивший кирасир замахнулся на него палашом, но чья-то могучая рука сорвала кирасира с седла и швырнула наземь. Это — Алефан. Шатилов вспоминает, как ребенком слушал, затаив дыхание, былины про новгородских удальцов. Вот она — былина, ставшая былью. «Где рукой махнет, там улочка»…