Пилоты нехотя вставали с мест. Не расходясь, вели меж собой нескладный, невесёлый разговор.
– Ну, что носы повесили! – подойдя к ним, громко сказал замполит.
Все умолкли и насторожённо смотрели в его не по годам морщинистое лицо, с вниманием ожидая, что он скажет дальше. Пилоты любили своего замполита. Он немало полетал и сам, но по состоянию здоровья «списан на землю», как обычно говорят авиаторы. Его советы для них всегда были вескими, деловыми.
– Ай-я-яй! – качая головой, как бы стыдя их, продолжал он. – Зачем же преждевременно руки опускать? Мы ведь на море Каспии работаем, а здесь и не то бывает. Присядемте-ка на минутку. Случай один мне припомнился.
По комнате прокатился дробный стук табуреток, и стало тихо.
– Вот также зимой дело было, – начал рассказ замполит. – Я с разведки возвращался, а мысли работали вперёд, и план субботнего вечера уже созрел… А тут… Tax… Tax… Tax… – забарахлил мотор. Ну, заёрзал я на сиденье, а самолёт всё ниже и ниже к заснеженному льду. Облюбовал «полянку» и на ней примостился.
Повозились, мы с механиком на моторе. Наконец, он извлёк из карбюратора прохудившийся поплавок и, пожалев, что нечем запаять, сунул его в карман. «Летит! – Летит!» – вдруг, спрыгнув с самолёта и побежав по льдине, размахивая шлемом, закричал механик. Я туповат нa уши и не сразу услышал гул мотора, а как глянул, на душе так повеселело, будто там музыка играла. Вот самолёт поравнялся с нами и стал удаляться. Не заметил. Мы поняли, что заходящее солнце маскировало нас. Наступила ночь, звёздная, холодная. Я осветил фонариком термометр, столбик ртути опустился за тридцать. Отвели ужин: грызли застывшие консервы с галетами.
А стрелки часов еле-еле подползали к семи. Механик, скорчившись, уже лежал в хвостовом отсеке. Забрался и я. Чехлами задраили проход, но мороз находил лазейки, и через десяток минут на теле не ощущалось тёплого обмундирования. Хоть и холодно, а встать тяжело, так и лежал бы. «Нет, это кончится плохим», – подумал я и толкнул механика. – Вставай, Иван, вставай.
– Обожди, подремлем немного.
– Нет, вставай, вставай, – настаивал я.