— Неверно, товарищи. Были отдельные недовольные, но это везде бывает. А во всей массе офицеры безусловно за свободу.
— А почему до сих пор комитета не создают?
— Комитет будет создан, и если задерживается его создание, то лишь потому, что новый командир знакомился с полком, а потом была присяга.
— Долгое ли дело комитет собрать?
— Думаю, что на этих днях он будет собран.
— Мы вас просим заявить на офицерском собрании или командиру, что мы никаких контр-революционных действий не допустим. Солдатский глаз зорок, и мы видим, что вокруг нас творится. Разговоры, что мы дисциплину не будем блюсти, мы тоже слышали. Но это неверно. Мы теперь будем работать на совесть, раз теперь не будет ни грубости, ни мордобития. Мы хотим поставить требование, и наши ребята связались уже с делегатами других полков, чтобы начальником дивизии нам назначили другого. Пусть назначают Музеуса.
Вечером Ларкин рассказал, что во всех командах и ротах идут тайные собрания, намечаются списки офицеров, которых можно выбрать в полковой комитет. Из кадровых офицеров никого не включают, им не верят. Думают, что в комитете будут работать хорошо Ущиповский, Калиновский и я.
— Война скоро окончится? — неожиданно спросил Ларкин.
— Когда немцев побьем.
— Не побьем мы их, Дмитрий Прокофьевич. Австрийцев туда-сюда, еще может быть побьем, а немца — не побьем. Кому охота теперь умирать, когда свободу получили и землю возьмем у помещиков? Да пошлите вы меня теперь в роту, я там дня одного не пробуду — сбегу.