— Недели две.
— Ну, как там живется?
— Плохо, в деревне никого нет, Дмитрий Прокофьевич, бабы одни остались, все на фронте. Призывают совсем почти мальчишек. Видел ваших родителей. Сестра Катерина Прокофьевна была на масленице дома. Она кончает учиться. Мамаша ваша приказала благодарить за присланные деньги. Корову теперь купили. Живут как будто ничего, только мамаша часто плачет, что сын на войне. Кланяются вам все. Просили сказать, что будут ждать вас весной.
В это время в комнату вошел прапорщик Завертяев. Сидевший на табуретке Опарин быстро вскочил.
— Ничего, ничего, не пугайся, — успокоил я Опарина. — Можешь итти к Ларкину, там с ним потолкуй, а если что надо, то заходи. А пока до свидания, — протянул я ему руку.
По выходе Опарина и Ларкина Завертяев возмущенно обратился ко мне:
— Как вы можете, прапорщик, быть фамильярным с солдатом?
— То есть как фамильярным?
— Подавать руку.
— Разве он не человек?