Вспоминая об этом чтении, Островский писал: «Самый памятный для меня день в моей жизни 14-е февраля 1847 года. С этого дня я стал считать себя русским писателем, и уже без сомнений и колебаний поверил в свое призвание»[15].
«Картина семейного счастья» впервые напечатана 14 и 15 марта 1847 года в газете «Московский городской листок».
По напечатании пьеса была послана Островским в драматическую цензуру, которой ведало Третье отделение царской канцелярии.
Цензор М. Гедеонов дал отрицательный отзыв о пьесе: «Судя по этим сценам, — отмечал он, — московские купцы обманывают и пьют, а купчихи тайком гуляют от мужей». На основании этого отзыва пьеса 28 августа 1847 года была запрещена к постановке.
В 1854 году артист Александрийского театра Ф. А. Бурдин взялся хлопотать о разрешении на постановку «Картины» Островского и вновь представил ее в драматическую цензуру.
«Пьеса нравоучительная, — писал цензор Гедерштерн, — но прилично ли выводить на сцену с таким цинизмом плутовство русского купечества, которое передается, как правило, от отца к сыну и для которого нет ничего святого?»
23 февраля 1855 года пьеса еще раз была запрещена к постановке,
Бурдин все же добился разрешения этой пьесы для своего бенефиса. 26 сентября 1855 года «Картина семейного счастья» была допущена к постановке, но с некоторыми цензурными изъятиями.
Изменив заглавие пьесы на «Семейную картину» и внеся в нее ряд поправок, Островский вторично напечатал ее в 1856 году в журнале «Современник». Здесь пьеса появилась с таким примечанием редакции: «Мы ее перепечатываем потому, что она заслуживает внимания публики и как прекрасная пьеса, и как первое произведение автора комедии „Свои люди — сочтемся“ — произведения, в котором находятся уже данные таланта, подарившего впоследствии русской публике одну из немногих образцовых комедий» («Современник». 1856, № 4).
Раскрывая идейное содержание «Семейной картины», Добролюбов в статье «Темное царство» писал: «Островский вводит нас в самую глубину этого семейства (Пузатовых. — А. Р.), заставляет присутствовать при самых интимных сценах, и мы не только понимаем, мы скорбно чувствуем сердцем, — что тут не может быть иных отношений, как основанных на обмане и Хитрости с одной стороны, при диком и бессовестном деспотизме с другой… Обман и притворство полноправно господствуют в этом доме и представляют нам как будто какую-то особенную религию, которую можно назвать религиею лицемерства… Быт этого темного царства так уж сложился, что вечная вражда господствует между его обитателями. Тут все в войне…» (Н. Добролюбов, Соч., т. II, 1935, стр. 57–59).