Татьяна Никоновна. А что же он?
Пульхерия Андревна. Что он? Обыкновенно что. Для него первое удовольствие жену унизить, и норовит все при посторонних людях. И шутки у него, знаете, самые неприличные: «Вы, говорит, ее не слушайте; это она к зубам грезит; с ней, говорит, это бывает». — «Но за что же, однако, позвольте вас спросить, такое тиранство?» — говорю я ему. А он мне все-таки на это ни одного слова не ответил, а продолжает говорить той даме: «Она бы, говорит, всего накупила, да купило-то у ней притупилось; а я ей на глупости денег не даю». Пошел, да и сел за свои бумаги, и двери затворил. Острамил меня, решительно острамил.
Татьяна Никоновна. Да что вы, молоденькая, что ли, рядиться-то?
Пульхерия Андревна. Это, Татьяна Никоновна, не от лет, — это бывает врожденный вкус в человеке; и от воспитания тоже много зависит.
Татьяна Никоновна. Вот и с воспитанием-то беда: затей-то много, а денег нет.
Пульхерия Андревна. Кабы вы понимали, что значит благородная дама, вы бы так не рассуждали; а то вы сами из простого звания, так вы и судите.
Татьяна Никоновна. Я сужу, как умею; а званием своим вам передо мной нечего гордиться, немного вы от меня ушли.
Пульхерия Андревна. Далеко вам до меня; я из вашего-то звания себе прислугу нанимаю.
Татьяна Никоновна. А коли так, я и не знаю, что вам за охота с простыми людьми знакомство иметь! — знались бы только с благородными.
Пульхерия Андревна. Да, уж конечно, у благородных людей совсем другие понятия, чем у вас.