Не удовлетворило рецензента исполнение женских ролей и ролей бояр. Садовский, игравший дьяка Осипова и Щелкалова, показался в первой роли «очень дурен»: «неподвижен и безучастен», а Щелкалов «вышел у него как нельзя лучше» («Русские ведомости», 1867, № 16, 7 февраля).
В 1868 г. Островский и его друзья снова начали хлопоты о постановке «Дмитрия Самозванца» в Петербурге.
28 августа 1869 г. Бурдин извещал драматурга: «Дело из рук вон плохо! Без радикальной борьбы я исхода не вижу — приехал в Петербург и узнал, что для будущего сезона решительно нет ничего… и несмотря на все это, твоего „Самозванца“ ставить не будут» («А. Н. Островский и Ф. А. Бурдин. Неизданные письма», М-Пг. 1923, стр. 98).
В 1871 г. хлопоты были возобновлены. Островский тяжело переживал интриги театральной дирекции против него. 18 сентября 1871 г. он с горечью писал Бурдину: «В начале будущего года исполнится двадцатипятилетие моей драматической деятельности, — постановка „Самозванца“ была бы некоторой наградой за мои труды. Я уж ни на что больше не имею никакой надежды, ужли и этой малости не сделает для меня дирекция за 25 лет моей работы» (т. XIV, стр. 213).
Предстоящий двадцатипятилетний юбилей известного драматурга и побудил дирекцию императорских театров поставить хронику Островского в Петербурге.
Разрешение театральной цензуры на постановку «Дмитрия Самозванца» было получено 1 февраля 1872 г.
Премьера пьесы в Петербурге состоялась 17 февраля 1872 г. на сцене Мариинского театра силами александрийской труппы в бенефис Е. Н. Жулевой. В спектакле участвовали: И. И. Монахов — Дмитрий, П. В. Васильев 2-й — В. Шуйский, П. П. Пронский — Д. Шуйский, П. И. Зубров — дьяк Осипов, В. Я. Полтавцев — Конёв, Ф. А. Бурдин — калачник, И. Ф. Горбунов — Афоня, Е. Н. Жулева — Марфа, Н. Н. Зубов — Мнишек, Л. Л. Леонидов — Мстиславский, П. С. Степанов — Голицын, П. И. Малышев — Басманов, В. Г. Васильев 1-й — Маржерет, П. Н. Душкин — Скопин-Шуйский, Северцева — Марина, П. А. Петровский — Бельский, Д. И. Озеров — подьячий.
Петербургская постановка не имела успеха. Этому способствовало крайне бедное и небрежное оформление спектакля. «Что… касается нового дворца Самозванца, то он состоял из декорации, употребляемой в 3-м действии комедии „Горе от ума“, и столько же походил на дворец Дмитрия, сколько свинья походит на пятиалтынный» («Петербургский листок», 1872, № 35, 19 февраля). «Костюмы поразили всех, — свидетельствует рецензент „Гражданина“, — своею ветхостью… гак все и пахло презрением, неумолимым презрением к русскому театру и к русским талантам!» («Гражданин», 1872, № 8, 21 февраля, стр. 274).
Исполнение ролей артистами, по свидетельству большинства рецензентов, также не было удовлетворительным. Монахов из роли Самозванца «не сделал ничего» («Петербургский листок», 1872, № 36, 20 февраля). Васильев 2-й (Шуйский) говорил «одним тоном и низкую лесть, и речи готовящегося на высокий подвиг человека»; портило впечатление и его «тихое произношение стихов».
В неудавшемся спектакле критика выделяла игру Бурдина (калачник) и Жулевой (Марфа) и постановку народных сцен (см. «Санкт-Петербургские ведомости», 1872, № 50, 19 февраля; «Биржевые ведомости», 1872, № 49, 19 февраля).