Телятев. Шампанским, других процентов не беру.
Васильков. А все-таки за то, что ты ухаживаешь за моей женой, мы с тобой стреляться будем.
Телятев. Не стоит, — поверь мне, не стоит. Если она честная женщина, из моего ухаживания ничего не выйдет, а мне все-таки развлечение; если она дурная женщина, не стоит за нее стреляться.
Васильков. Что же мне тогда делать в этом последнем случае? (С отчаянием.) Что мне делать?
Телятев. Бросить ее, и все тут.
Васильков. Я был так счастлив, она так притворялась, что любит меня! Ты только подумай! Для меня, для провинциала, для несчастного тюленя, ласки такой красавицы — ведь рай! И вдруг она изменяет. У меня оборвалось сердце, подкосились ноги, мне жизнь не мила; она меня обманывает.
Телятев. Так ты ее убей, а меня-то за что же?
Васильков. За то, что вы ее развратили. Она от природы создание доброе; в вашем омуте женщина может потерять все — и честь, и совесть, и всякий стыд. А ты развратней всех. Нет, нет, бери пистолет, а то я тебя убью стулом.
Телятев. Ну, черт с тобой! Ты мне надоел. Давай стреляться! (Проходит к пистолетам и прислушивается у двери.) Вот что: перед смертью попробуем спрятаться за печку!
Васильков. Нет, нет, стреляться!