Мурзавецкая (читает). «Милостивый государь, Аполлон Викторыч! По делам моим с покойным родителем вашим, остался я должен ему в разное время тысяч до тридцати, что вы можете усмотреть из конторских книг и счетов, если таковые сохранились. Но весьма может быть, что, по известной небрежности вашего родителя, в его бумагах не осталось никаких следов моего долга. Я нисколько не желаю скрывать оный и лишать вас удовлетворения, на каковой конец и прилагаю при сем узаконенной формы документ…». Так ты вот что придумал! А про Сибирь-то забыл?
Чугунов. Да что за пропасть! Только и слышу от всех, что Сибирь да Сибирь.
Мурзавецкая. Дела твои, милый, такие; оттого и слышать тебе часто приходится.
Чугунов (вынув из кармана векселя). Вот и векселя!
Мурзавецкая. Готово уж? Нет, Вукол, в тебе дьявол сидит. Как вас, скариотов, земля терпит? А что за книга это у тебя?
Чугунов. Конторская старая; тут и счеты есть. Из кладовой мы ее достали, отсырела она, пятнышками пошла. Векселя у меня в ней всю ночь лежали, да и теперь пусть лежат, да выцветают, а то свежи чернила-то. Да тут им и быть следует! (Берет векселя у Мурзавецкой.) Поглядите, какая чистота-то!
Мурзавецкая. Что глядеть-то, дьявол тебе помогает.
Чугунов. Только это и слышу от вас. (Кладет векселя в книгу и отдает Мурзавецкой.)
Мурзавецкая. Да как же не дьявол! Разве человек сам на такую гадость решится? Да хоть бы и решился, так одному, без дьявола, не суметь.
Чугунов. Думаешь угодить, а вы браните. Вот житье-то мое!