Коринкина. Он в буфете, во время спектакля, избил Мухобоева.
Дудукин. И прекрасно сделал.
Коринкина. Да ведь Мухобоев почтенный человек, он градским головою хотел быть.
Дудукин. Как ему не хотеть! Да общество-то захочет ли?
Коринкина. Да ведь это два бельэтажа и несколько кресел в каждый бенефис. Он теперь и в театр не заглянет. Вот мы и собираемся писать письмо Мухобоеву, что Незнамова мы нашим товарищем не признаем и будем требовать от антрепренера его увольнения. Да и я не хочу, чтобы Незнамов вместе со мной служил.
Дудукин. Да вы-то что так уж очень гневаетесь на него, мое очарование?
Коринкина. Ах, он невыносим, невозможен! У него острый и злой язык и самый дурной характер; как только артисты сойдутся вместе, особенно если ему попадет лишняя рюмка, так и пошел, и пошел… и уж непременно придерется к кому-нибудь. А какие он вещи говорит женщинам! Невыносимо, невыносимо! Так бы вот и убила его.
Дудукин. Обижает вас, сочиняет про вас небылицу, выдумывает? За это действительно убить следует.
Коринкина. Да положим, что и не выдумывает; пожалуй, все это правда, что он говорит; да зачем? Кто его просит? Он моложе всех в труппе, ему ли учить! Мы собираемся, чтоб провести время весело, а совсем не затем, чтоб слушать его проповеди. Коли что знаешь, так и знай про себя. Он только отравляет наше общество. Как я рада буду, если мы от него отделаемся. Такой молодой, еще совсем мальчик, и такой раздражительный!
Дудукин. Раздражали его, так он стал раздражительный. А ему-то самому жизнь сладка ли, спросите?