Кручинина. Лавры-то потом, а сначала горе да слезы.
Дудукин. Но чувство матери, эта страстная любовь к сыну, это отчаяние…
Кручинина. И я была матерью, и я так же видела умирающего сына, как леди Микельсфильд, которую я вчера играла. Только мой сын умер еще ребенком. (Утирает слезы.)
Дудукин. Ну, вот я вас и плакать заставил; извините, пожалуйста.
Кручинина. Ничего, иногда и поплакать хорошо; я теперь не часто плачу. Я еще вам благодарна, что вы вызвали во мне воспоминания о прошлом; в них много горького, но и в самой этой горечи есть приятное для меня. Я не бегу от воспоминаний, я их нарочно возбуждаю в себе: а что поплачу, это не беда: женщины любят поплакать. Я вчера объезжала ваш город: он мало изменился; я много нашла знакомых зданий и даже деревьев и многое припомнила из своей прежней жизни и хорошего и дурного.
Дудукин. Так вы у нас не в первый раз?
Кручинина. Нет, я и родилась здесь, и провела почти всю молодость. Я сначала хотела мимо проехать — меня ждут в Саратове и в Ростове; но ваш антрепренер узнал о моем проезде и упросил меня сыграть несколько спектаклей, чтобы поднять сборы, которые у него плохи, и я не жалею, что здесь осталась.
Дудукин. Вы давно ли уехали отсюда?
Кручинина. Ровно семнадцать лет.
Дудукин. И вы не встретили никого знакомых или родных, и вас никто не узнал?