Кручинина. Нет, мне кажется, узнаю, сердце скажет.
Дудукин. Да вы его воображаете ребенком, а ему теперь, если б он был жив, было бы двадцать лет. Ну представьте, что мечты ваши сбылись, что вы увидите вашего сына… Вот вам сказали, что сейчас он войдет сюда…
Кручинина. Ах, ах! (Закрывает лицо руками.)
Дудукин. Вы представляете себе улыбающееся, ангельское личико с беленькими шелковыми кудрями.
Кручинина. Да, да, с шелковыми кудрями.
Дудукин. И вдруг вваливается растрепанный шалопай, вроде Незнамова, небритый, с букетом грошовых папирос и коньяку.
Кручинина. Ах, нет! Ах, довольно, оставьте! Этим не шутят.
Дудукин. Да я и не шучу; я вам докладываю сущую правду. Нехорошо, Елена Ивановна, думать и сокрушаться о том, что было семнадцать лет тому назад; нездорово. Вы много дома сидите, вам нужно развлечение, нужно повеселее жизнь вести. (Взглянув на часы.) Ай, ай, как я заговорился с вами. (Встает, взглянув на камин.) Однако у вас посетителей-то довольно было!
Кручинина. Это только карточки, Иван их на камин складывает, а я почти никого не принимаю.
Дудукин (взяв одну карточку). Григорий Львович Муров.