Ксения. Я думаю. Я сама в маменьке большую перемену заметила.
Елохов. Что они тут говорили про Виталия Петровича! Они его хуже всякого разбойника считают. А если беспристрастно-то рассуждать, так он гораздо лучше их.
Ксения. Я верю вам, что он лучше их. Немного я давеча с ними говорила, а сейчас же убедилась, что они неправду говорят про моего мужа. И сестру я не узнаю: она какая-то корыстолюбивая стала.
Елохов. Да чего уж! Она о вашей смерти очень равнодушно рассуждает и откровенно заявляет претензию получить наследство после вас.
Ксения. А вот и ошибается. Я все мужу оставлю; я уж и завещание сделала.
Елохов. Ио завещании был разговор. Мамаша ваша говорила, что вы даже и завещания без ее позволения не смеете написать.
Ксения (смеется). Хоть и грех, а уж в этом деле я маменьку не послушаюсь.
Елохов. А! Скажите, пожалуйста! А все нравственность проповедуют.
Ксения. Нет, они от настоящей-то нравственности куда-то в сторону ушли. Их кто-нибудь путает.
Елохов. Да Барбарисов; кому ж еще?