Дерюгин. Мы наслышаны; тогда в их вотчинную контору письмо пришло за черной печатью.
Даша. Да, всего три месяца назад, в Париже.
Дерюгин. Ну, что ж, царство ей небесное! Стара уж была.
Даша. Ну, только одна моя привычка к Анне Владимировне, а то бы, кажется, ни за какие деньги не поехала в этакую глушь. Ни света, ни людей, окромя помимо мужиков.
Дерюгин. Да, конечно, кому как! А барышня наша душевный человек; бывало это, разговорится с тобой, как с своим братом.
Даша. Ну уж зато как найдет на нее хандра, такая — тоже не подступайся.
Дерюгин. Ну, само собой, господа!.. Причудность эта у них тоже иногда, со временем… Видали мы тоже. Недолго тогда барышня у нас пожила, с год время, не больше; тут померла, по лету, мамаша их, а по суседству, верст отселева с пяток, село Отрада есть; там это княгиня наездом проживала летнее время, крестная она барышне-то была. Ну, приехала она тогда на похороны, схоронили, да и взяла нашу барышню, заместо дочери, и увезла от нас. С той поры и не видали мы барышню свою. Что?.. Да шестой год, — так шесть лет скоро будет тому.
Даша. Мы больше жили в Италии, в Швейцарии тоже; в Париже только последний год, потому так как княгиня все лечилась у тамошних докторов.
Дерюгин. Ну, как же теперь барышня наша? Здесь, значит, думает поселиться?
Даша. Избави нас боже! Мы только сюда так, взглянуть, ну и по делам.