Бодаев. Три? Любопытно.
Гурмыжская. Успокоить мать, дать средства сыну и пристроить свою племянницу.
Бодаев. Действительно, три.
Гурмыжская. Я выписала сюда на лето молодого человека; пусть они познакомятся; потом женю их и дам за племянницей хорошее приданое. Ну, теперь господа, я покойна, вы знаете мои намерения. Хоть я и выше подозрений, но, если б нашлись злые языки, вы можете объяснить, в чем дело.
Милонов. Все высокое и все прекрасное найдет себе оценку, Раиса Павловна. Кто же смеет…
Бодаев. Ну, отчего же не сметь? Никому не закажешь; на это цензуры нет.
Гурмыжская. Впрочем, я мало забочусь об общественном мнении; я делаю добро и буду делать, а там пусть говорят что хотят. В последнее время, господа, меня томит какое-то страшное предчувствие, мысль о близкой смерти ни на минуту не покидает меня. Господа, я умру скоро, я даже желаю, желаю умереть.
Милонов. Что вы! Что вы! Живите! Живите!
Гурмыжская. Нет, нет, и не просите.
Милонов. Ведь это будут слезы, горькие слезы.