Петр. Как же, значит, не бывать, когда тетенька сами давеча…
Аксюша. Не бойся, не бойся!
Петр. Так уж ты прямо и говори, чья ты? Своя ты или чужая?
Аксюша. Своя, милый мой, своя. Да, кажется, меня и неволить не будут. Тут что-то другое.
Петр. Отвод?
Аксюша. Похоже.
Петр. А уж я давеча натерпелся. Тятенька таки о тебе словечко закинул, а она ему напрямки: «Просватана». Так веришь ты, пока они разговаривали, меня точно кипятком шпарили. А потом тятенька два часа битых ругал; отдохнет да опять примется. Ты, говорит, меня перед барыней дураком поставил.
Аксюша. Она бы рада меня с рук сбыть, да денег жаль. Что ж, отец-то твой все еще приданого ищет?
Петр. Меньше трех тысяч не мирится. «Ежели, говорит, за тебя трех тысяч не взять, не стоило, говорит, тебя и кормить. Хоть на козе, говорит, женю, да с деньгами».
Аксюша. Делать нечего, трех тысяч мне взять негде. У меня-то спрашивал ты, чья я; ты-то чей? Свой ли?