Дульчин. Убирайся! Ну, музыка, нечего сказать! И какой разговор невинный: у того зубы болят, охает, на свет не глядит… тот приметам верит, дурной сон видел; третий на свидание торопится: «Мне, говорит, некогда; пожалуйста, господа, не задерживайте!..» Чиста работа!
Дергачев. Каково было мне смотреть, как ты деньги отдавал.
Дульчин. Ну, кончено дело! Об себе я не тужу, я пустой человек, и жалеть меня нечего. Мне жаль Юлию… ты ее успокой.
Дергачев. Зачем ее успокоивать.
Дульчин. Вот что: ты ночуешь, конечно, у меня?
Дергачев. Пожалуй.
Дульчин. Напьемся завтра кофейку, потом заряжу я револьвер…
Дергачев. Полно, что ты!
Дульчин. Что ж, в яму садиться? А после ямы что? Ведь я жил, жил барски, ни в чем себе не отказывал, каждая прихоть моя исполнялась. Ведь мне ходить по Москве пешком в узеньких, коротеньких брючках да в твиновом пальто с разноцветными рукавами — это хуже смерти. Я — не ты, пойми! Я рубли-то выпрашивать не умею.
Дергачев. За что ж ты меня обижаешь? Я тебе преданный человек.