Стыров. Господи! Что он говорит! Невозможно! Да понимаешь ли ты, что с тобой невозможно разговаривать? Бывал он здесь?
Мирон. И утром, и вечером, и в ночь, и за полночь.
Стыров. Какой он из себя?
Мирон (подумав). Рябоватый.
Стыров. Только? Да еще-то какой?
Мирон. Рябоватый — это верно; так и сказано, что рябоватый.
Стыров. Так ты сам не видал? Тебе сказано. Кто ж тебе сказал?
Мирон. Бабка-гадалка. Это уж верно; так и сказала: думай, говорит, на рябоватого! Ну… я и думаю.
Стыров. Невозможно! Убирайся! Я себе простить не могу, что связался разговаривать с тобой. Только ты меня расстроил. Убирайся, и чтоб я тебя не видал.
Мирон. Вот так, вот хорошо, вот уж покорно благодарю! За мою-то службу? Не того я, признаться, ожидал от вас, Евдоким Егорыч. Все верно, все очень верно; а что насчет яду, так извольте сейчас у Марфы Савостьяновны спросить.