Наступала полярная ночь. «23 ноября показался только верхний край диска. Все небо горело. Вода казалась черной вороненой сталью. Снег переливался розовыми, оранжевыми, синими и фиолетовыми цветами. На следующий день солнце уже не показалось. Скоро поблекли все краски. Весь ландшафт посерел, словно кто-то его посыпал пеплом. Началась полярная ночь! Она была первой и самой трудной в жизни колонии. Морозы доходили до 60 °C. Жестокие беспрерывные метели и отсутствие солнца часто делали невозможными сколько-нибудь отдаленные поездки. Запасы мяса быстро стали уменьшаться. Собак начали кормить вареным рисом и потеряли их почти половину».
15 января 1927 года колония понесла невознаградимую потерю: умер самый опытный, отважный и энергичный, способный каждую минуту прийти на помощь товарищу, эскимос Иерок. Для начальника колонии Ушакова эта потеря была невознаградима. «Я терял человека, — пишет он, — который понимал меня, был незаменимым товарищем, с которым крепко сроднили пять месяцев совместной жизни и борьбы… Больно сжалось сердце. В моей памяти пронеслись моменты, проведенные с ним… Вспомнилась его маленькая приземистая фигурка, освещенная светом костра, когда он стал на мою сторону и горячо выступал против суеверия своих сородичей… Яркими картинами пронеслись сцены на совместной охоте и длинные вечера в палатке, проведенные вместе».
Г. А. Ушаков на острове Врангеля после охотничей прогулки на лыжах
За трехлетнее пребывание на острове Ушаков со своими сотрудниками не только тщательно изучил природу острова и условия жизни на нем, но и основательно ознакомился с бытом эскимосов. Смерть и погребение Иерока дали особенно богатый материал для наблюдений, — тем более интересных, что ритуальная сторона процесса погребения у эскимосов мало подверглась еще изучению.
Лишь только старик скончался, как тело его облекли в обычную рабочую одежду, натянули торбазы,[17] надели шапку и рукавицы, после чего положили на оленью шкуру и покрыли одеялами. «Сверх одеяла вдоль тела был положен деревянный брусок. Завернув концы постели и одеяла, тело вместе с бруском увязали тонким ремнем, оставив с каждой стороны по три петли. Теперь тело напоминало хорошо спеленанного ребенка, только головы не было видно, а ноги по щиколотку торчали наружу».
Затем началась прощальная трапеза, причем стол изображал сам покойник. На него наставили блюда с мясом. Кончив еду, пили чай. Поев и закусив, собрали на блюдо недоеденные куски, после чего, ухватившись за петли, стали выносить покойника ногами вперед.
Вынеся наружу, тело опустили на снег, а сами расселись вокруг. Начался «разговор» с покойником — повидимому самая важная часть ритуала. Двое ближайших друзей умершего — Етуи и Кмо — взялись за концы бруска, укрепленного вдоль тела, и стали задавать покойнику различные вопросы, на которые тот немедленно же давал «ответы»; собственно, лексикон последнего был крайне ограничен, он мог «сказать» только «да» или «нет». Чтобы получить ответ «да», Етуи и Кмо не испытывали почти никаких затруднений, приподымая умершего за концы шестов; если же следовало «нет», покойник становился настолько тяжелым, что его с трудом можно было приподнять с земли. Эскимосы уверяли Ушакова: иногда покойник настолько тяжелеет, что никаких сил нет оторвать его от земли, он словцо прирастает к земле. Но после такого самого категорического «нет» следует «да», и тот же покойник подымается совершенно легко.
Сейчас обитатели колонии с любопытством наблюдали следующую сцену разговора:
— Отчего ты умер? Не шаман ли накликал смерть? — спрашивает Етуи, и, взявшись с Кмо за концы шеста, с превеликим усилием они приподымают тело.