– На выемку у нас уйдет полмесяца, земля мерзлая, – негромко сказал Патошкин стоявшему перед ним Хомутову, всегда хмурому увальню, скуповатому на слова.
– Нам всего дают на дорогу двадцать пять дней, а вы на выемку пятнадцать кладете, – ответил ему Хомутов, сердито захватывая губой кончик уса.
– Этот срок нереален, правда, я в своей жизни никогда не строил в такой обстановке и с таким составом людей, кап этот. Я могу и ошибиться, что уже дважды со мной бывало.
В это время Жухрай, Аким и Панкратов подходили к выемке. На косогоре их заметили.
– Глянь, кто это? – толкнул Корчагина локтем раскосый парень в старом, порвавшемся на локтях свитере, Петька Трофимов, болторез из мастерских, указывая пальцем на косогор. В тот же миг Корчагин, не выпуская из рук лопаты, кинулся под гору. Глаза его под козырьком шлема тепло улыбнулись, и Федор дольше других жал ему руку.
– Здорово, Павел! Поди узнай его в такой разнокалиберной обмундировке.
Панкратов криво усмехнулся:
– Ничего себе комбинация из пяти пальцев, и все пять наружу. К тому же у него дезертиры шинель уперли. У них с Окуневым коммуна: тот Павлу свой пиджачишко отдал. Ничего, Павлуша парень теплый. Недельку на бетоне погреется, солома почти не помогает, а потом «сыграет в ящик», – невесело говорил Акиму грузчик.
Чернобровый Окунев, слегка курносенький, щуря плутоватые глаза, возразил:
– Мы Павлушке пропасть не дадим. Голоснем – и на кухню его в повара, к Одарке в резерв. Там он, если не дурак будет, и подъест и погреется – хоть у печки, хоть у Одарки.