Паровоз сердито отфыркивался брызгами светящихся искр, глубоко дышал и, продавливая темноту, мчал по рельсам в глубь ночи. Артем, набросав в топку угля, захлопнул ногой железную дверцу, потянул из стоявшего на ящике курносого чайника глоток воды и обратился к старику машинисту Политовскому:
– Везем, говоришь, папаша?
Тот сердито мигнул из-под нависших бровей:
– Да, повезешь, ежели тебя штыком в спину.
– Бросить все и тикать с паровоза, – предложил Брузжак, искоса поглядывая на сидящего на тендере немецкого солдата.
– Я тоже так думаю, – буркнул Артем, – да вот этот тип за спиной торчит.
– Да… – неопределенно протянул Брузжак, высовываясь в окно.
Подвинувшись поближе к Артему, Политовский тихо прошептал:
– Нельзя нам везти, понимаешь? Там бой идет, повстанцы пути повзрывали. А мы этих собак привезем, так они их порешат в два счета. Ты знаешь, сынок, я при царе не возил при забастовках. И теперь не повезу. До смерти позор будет, если для своих расправу привезем. Ведь бригада-то паровозная разбежалась. Жизнью рисковали, а все же разбежались хлопцы. Нам поезд доставлять никак невозможно. Как ты думаешь?
– Я согласен, папаша, но что ты сделаешь вот с этим? – И он взглядом показал на солдата.