Раевский проводил их глазами до самой будки. Лишь когда они разошлись в разные стороны, он вошел в дом.
Олеся уже успела переодеться и вышла к нему из своей комнаты.
– А вы, наверное, ничего не ели? – смущенно спросила она, выжимая мокрую косу. – Я сейчас сварю картошки и принесу квашеной капусты… Батько никогда не догадается поставить горшок в печь. Я ведь ему приготовила, – с шуточным недовольством говорила она.
Могельницкий с холодной яростью щелкал концом плетеной нагайки по голенищу сапога.
– Быстрей соображайте, пане Струмил! У меня нет времени. Вы допустили это безобразие, и, если в течение десяти минут не придумаете, как прекратить гудок, – боюсь, что мне придется расстрелять вас.
Эдвард видел, как у механика заплясали коленки. Он даже не посмотрел ему в лицо.
– Смилуйтесь, пане полковник, в чем же моя вина?
– Не оправдывайтесь, а скажите, как его выкурить оттуда.
– Я уже думал…
– Плохо думали, – оборвал его Эдвард.