Ковалло оставил дом последним. Он даже не обнял дочери, – как-то неудобно было при Ядвиге и Птахе.
«Не вовремя, скажут, старый черт расчувствовался. Еще, глядишь, и слезу пустит». Он обвел глазами знакомую комнату и, глядя на ноги, с деланным равнодушием сказал:
– Ты того, доченька… не бойся! К обеду придем. А ты нам картофельки поджарь к тому часу да огурчика вынь… Ну, бувай здорова…
На пороге еще раз оглянулся. У Олеси – полные глаза слез.
– Ну, вот еще! Сказал, к обеду вернемся… – И, торопясь, добавил: – Ты, Андрий, присматривай тут. Запрись и не пускай никого. Я б тебе ружьишко оставил, но это хужей. Топор тут, в сенях… – На ступеньках тихо сказал Андрию: – Ежели неудача, забирай Олесю, Ядвигу Богдановну, тючок барахла и тикайте в Сосновку.
– А дом как же?
– А черт с ним! Ежели разобьют, так тут нам все равно не жить. Ты девку бережи…
– Григорий Михайлович, да я…
– Знаю, что ты… Вот и смотри. А ежели меня… – Ковалло помолчал. Они были уже у калитки.
Андрий не видел старика.