– Заремба, остановите эту подлость! Я презираю вас! Вы… негодяй! – вскрикнула Людвига.
Лицо поручика залилось густой краской.
– Отставить! По местам, пся ваша мать! – заорал он. – Кобыльский, бросьте девчонку, говорю вам!
Солдаты прекратили избиение и медленно отходили в сторону. Жандармы отпустили Олесю. Кровавые полосы от нагаек на лицах Сарры и Раймонда, кровь на лице неподвижно лежавшего на снегу Птахи и все только что происшедшее казались Людвиге кошмаром. Залитый кровью Птаха шевельнулся. Он пришел в себя. Людвига нагнулась над ним, рыдая. Она помогла ему подняться. Он встал, пошатываясь, взглянул на нее с дикой ненавистью, и, судорожно кашляя, еле шевеля разбитыми губами, выплюнул на ладонь три окровавленных зуба.
– Пойдемте, графиня. Вам здесь не место, – сухо сказал Заремба.
– Я не пойду ни на шаг отсюда, пока вы не отпустите этих людей! – с отвращением отворачиваясь от него, сказала Людвига.
– Прошу вас, вельможная пани, оставить это место. Вас ожидают сани. А с этими людьми будет поступлено по закону, – еще суше сказал Заремба.
Людвига резко повернулась к нему. В ее глазах он прочел такое презрение, что ему стало неловко.
– Заремба, вы – негодяй! Но знайте, знайте: если вы кого-нибудь из них убьете, я покончу с собой! Клянусь вам в этом!
– Даю вам слово дворянина, графиня, что никого из них, – ответил он, отступая от нее на несколько шагов, – я не расстреляю. Отпустить же их не могу, не имею права.