Эдвард быстро прикинул в уме: «Сто семьдесят плюс сто двадцать – двести девяносто тысяч. Бочонок с золотыми десятирублевками, зарытый в парке, – еще двести тысяч. Шестьсот тысяч франков во французском банке. Двенадцать тысяч фунтов на имя Людвиги в лондонском банке. Да семнадцать тысяч немецких марок в моем кармане… Вот все, что можно считать деньгами. Приблизительно около миллиона золотых рублей. Из этого Людвиге и мне принадлежит лишь половина. И это все, что осталось от семи миллионов моего личного состояния!.. Ведь трудно сейчас считать капиталом девять тысяч десятин земли, экономии и фольварки, паровую мельницу, кожевенный завод и тысячу шестьсот десятин леса, когда все трещит по швам и грозит развалиться. За все это еще надо бороться… А пока мы владеем полмиллионом золотых рублей, и это на худой конец лучше, чем ничего».
За дверью послышались чьи-то голоса и смех.
– Владек, научись, наконец, вести себя прилично! – уговаривал кого-то женский голос.
В ответ послышалось хихиканье.
– Это Стефа и Владислав, – тревожно зашептала Людвига. – Юзеф передал им, что я нездорова, а они все-таки пришли.
Эдвард вошел в спальню жены, увлекая ее с собой. Быстро открыл дверь в свой кабинет.
– Пока ничего им не говори и постарайся поскорее выпроводить, – сказал он, закрывая дверь.
– Что с тобой, дорогая? Ты, говорят, нездорова? – затараторила Стефания, входя в комнату.
Вслед за ней, словно на коньках, вкатился Владислав Могельницкий.
– Но она, как всегда, очаровательна, клянусь честью! – закартавил он и, ловко обогнув Стефанию, подлетел к Людвиге.