Дожидаясь вдову Худобок, он размышлял о том, что во всем городе едва ли найдется хоть один человек, когда-либо видевший эту собак собственными глазами. Ибо госпожа Худобок имела обыкновение запирать ее на весь день в этакого рода козлятник и только на ночь выпускала ее носиться по саду. Она, впрочем, была вольна поступать, в конце концов, так, как ей заблагорассудится: главное - она платила за нее собачий налог и делала это добросовестно.
Господин Димпфельмозер выдержал приличествующую случаю паузу, потом позвонил второй и некоторое время спустя, третий раз. Может, госпожи Худобок нет дома?
«Загляну-ка я к ней еще разок ближе к вечеру…»
Он собрался было уже уходить, когда услышал, как скрипнула дверь; госпожа Худобок проплыла по саду.
Она, собственно говоря, должна была бы зваться госпожою Студеньбок, потому что все в ней было круглым и студенистым, даже лицо с шестью складками двойного подбородка и могучими отвислыми щеками. Несмотря на то что шел уже четвертый час пополудни, на госпоже Худобок был утренний халат в цветочек, а кроме того, бигуди в волосах да стоптанные войлочные тапочки. Она пыхтела и на каждом шагу с трудом переводила дух, словно перегруженная паровая машина.
- Ах, это вы, господин старший вахмистр! - ее голос прозвучал так низко и глухо, как будто она говорила через печную трубу. - Чему я обязана честью?
- Я хотел бы побеседовать с вами, госпожа Худобок. Разрешите войти?
- Прошу вас, проходите, проходите!
Когда они двинулись через запущенный сад, собака снова залилась лаем как сумасшедшая.
- Да замолчишь ты, наконец, Васьти! - Госпожа Худобок смущенно посмотрела на господина Димпфельмозера. - Извините, пожалуйста, Васьти ужасно волнуется по каждому пустяку.