— Слушай! — отвечала она.
Он прислушивался одну минуту, а потом говорил, поворачиваясь на другой бок:
— Пустяки! Не развалится, разве это первый раз?
— Павлюк, — просила она тогда, — зажги лампу… мой дорогой, мой миленький, золотой, сокровище мое, зажги!
Но ей недолго приходилось упрашивать. Он вставал, зажигал лампу и спрашивал:
— Почему же ты сама не зажгла?
— Я и дышать боялась, не только что!..
— Пустяки! — повторял он, — перекрестись и спи.
После этого он опять засыпал, а она, немного успокоенная зажженным светом, все-таки не ложилась. Сидя на постели с растрепанными волосами и необсохшим еще потом на лбу, она начинала присматриваться к спящему человеку. Павел засыпал быстро и крепко.
Лежа неподвижно с закрытыми глазами, он казался значительно старше, чем тогда, когда двигался и смотрел. Гибкость движений и ясные голубые глаза придавали ему иногда почти юношеский вид. Теперь морщины, изрезывавшие его лоб, становились заметнее, а серьезный склад его губ придавал всему лицу суровое выражение. Франка, пристально глядя на него, говорила сквозь сжатые зубы: