— А-а-а! Как стало темно! — заметил он и, пройдя по избе, зажег лампочку.
Октавиан, сидя на полу возле большой печи, играл угольями в горшке и вторил их шуршанию громкими восклицаниями:
— Ба-ба-ба-бах!
Франка подбежала к ребенку и стала его целовать так сильно, что он вскрикнул.
— Отдай уголь, — говорила она, — отдай, я самоварчик поставлю, и чаек будет… чаек…
А когда дитя заупрямилось, не желая отдать горшка, она ударила его рукой по спине. Октавиан громко заплакал. Павел строго сказал:
— За что же ты бьешь его? Дай его сюда!
По движениям, с какими она принималась ставить самовар и заваривать чай, видно было, что только теперь она почувствовала себя такой же хозяйкой, какой была прежде. Потом они пили втроем чай с черным хлебом; ребенок был весел; Франка болтливо и совсем уже смело расспрашивала про знакомых в деревне; Павел становился все ласковее и спокойнее. Наконец Октавиан, лежавший на постели, уснул, а Франка притихла и стала зевать.
— Ну, Франка, иди, помолимся господу богу вместе…
Она с удивлением смотрела на него, а он прибавил: