Но юноша не слыхал восклицания отца.
— Сестра моя находится на той же дороге, — запальчиво говорил он, весь красный от волнения. — Давно уже я хотел поговорить о ней с тобой, да колебался, — не смел… Все равно, теперь скажу: это моя обязанность и мое право. Я — ее брат, и мы выросли вместе. Вы ее превращаете в куклу, такую же точно бесполезность, как…
— Витольд!
— Да, отец, да! Такую куклу, которая еле от земли поднялась, а уже мечтает о туфельках да статуях! Туфельки и статуи — вот чувства и мысли, почва, на которой возрастает будущая женщина и гражданка…
— Витольд!
— Это так, отец! Вы губите Леоню, и это меня заставляет страдать, потому что от природы она не зла, не глупа, но нелепое воспитание и еще более нелепые примеры сделают ее если не злой, то сорокой, гусыней, попугаем…
— Витольд! Молчать!
На этот раз восклицание пана Бенедикта было настолько грозно, что юноша замолчал.
— Молчать! Молчать, безмозглый дурак! — все неистовее повторял Корчинский.
Долго он не мог ничего больше вымолвить, но, наконец, глухо проговорил: