— Не ожидал и очень польщен той честью, которую вы оказываете мне сво… своим посещением.
— Видишь, Витольд, — покручивая ус, довольным голосом заговорил парень в канареечного цвета одежде, — ведь я говорил тебе, что нам будут очень рады? Он вас боится, пан Анзельм. «Хотелось бы пойти, — говорит, — да боюсь». А я вот привел его, познакомил — и конец. А где же это панна Антонина?
И он побежал к дому, откуда вылетали звуки смеющихся голосов и стук ручной мельницы.
В небольших темных сенях Стажинская быстро повертывала жернов и повторяла:
— Вот так, паненка милая, надо вертеть себе и вертеть…
Седеющие волосы выбивались из-под белого чепца и падали на ее разгоревшееся потное лицо, но и целый день работы, казалось, нисколько не утомил ее, не лишил обычной живости.
— Ой, трудно! — невольно вырвалось у Юстины, когда каменный жернов застучал под ее рукой.
Высокий плечистый мужчина в белой рубахе смеялся тихим сердечным смехом.
— И так у вас ручки утомились… Отдохнуть им нужно… Непривычны они к такой работе…
В открытую дверь виднелась внутренность обширной кухни. Посредине комнаты сидела целая семья кроликов — штук восемь, десять — и вовсе не пугалась близкого соседства людей. В этом огромном клубке длинных ушей и белой, черной и серой шерсти блестело пар десять глаз, словно черные бусины, вделанные в коралловую оправу. У плиты, прикрытой огромным колпаком, стояла Антолька, вся озаренная розовым светом горящих дров. Яркие блики ложились на ее гибкий стан, на тонкие черты свежего личика и на косу с вплетенными в нее уже увядшими цветами. Она чуть было не выронила из рук горшок с водой, когда Михал за ее спиной закуковал: