Зыгмунт выпрямился, раскрыл рот, окинул взглядом свою фигуру и процедил сквозь зубы:
— Мужичка…
В небольшой комнатке, между неубранной постелью и столом с бритвенным прибором, пан Ожельский, одетый в цветной халат, играл на скрипке. Его голубые глаза устремлялись куда-то вдаль, он улыбался, приподнимался на цыпочки, словно хотел улететь вместе со звуками своей скрипки; тихий ветерок, врывавшийся в открытое окно, развевал его молочно-белые волосы.
Юстина, вся раскрасневшаяся, со смеющимися глазами, подошла к отцу.
— Отец, — сказала она, — мне нужно поговорить с вами об одном очень важном деле.
Старик перестал играть и рассеянно посмотрел на нее.
— Что там такое? А! Знаю!.. Пан Ружиц… Подожди немного, дай мне кончить серенаду…
Юстина села у окна, терпеливо дожидаясь, а звуки серенады — то staccato, то allegro, то снова andantissimo — долго еще раздавались в комнате. Наконец они смолкли. Громко чмокнув губами, старик поцеловал кончик смычка и блаженно улыбнулся.
— Что? Какова серенада-то? Прелесть!
А в эту же самую минуту в кабинет пана Бенедикта входила Марта, против своего обыкновения тихо, еле переступая огромными ногами.