— О, если бы ты так не изменился, Бенедикт, если бы так не изменился, то я… может быть, была бы такой, как прежде. Но ты так изменился, так изменился!..
Бенедикт задумался над словами жены.
— Да, — подтвердил он, — я действительно изменился.
— И так страшно, точно тебя коснулся жезл какого-нибудь злого волшебника.
Бенедикт махнул рукой и засмеялся не то веселым, не то горьким смехом.
— Какой там волшебник! Жизнь, душа моя, жизнь! При таких условиях, понимаешь, только разве последний дурак мог бы удержаться в роли Адониса… Но что касается моего сердца, моего характера…
Она выпрямилась с несвойственною ей энергией и с глубоким убеждением заговорила:
— Нет, Бенедикт, я никогда не соглашусь, чтобы жизнь требовала от нас таких жертв. Жизнь может сложиться хорошо и счастливо только для тех, кто отбрасывает ее грубую, прозаичную сторону. Но тот, кто, подобно тебе, погрязнет в материальных интересах, откажется от всего прекрасного, от всякой поэзии…
— Значит, и мне и тебе нужно погружаться в поэзию, а в это время банк или ростовщики продадут Корчин, и мы вместе с детьми пойдем по-миру?
Он сказал это мягко, но во взгляде его выразилось неудовольствие.