— Если бы он только оставил Зосю в покое… Может быть, ты все-таки…
Но тут Зося, спустив с колен сестричку вместе с котом, вскочила со стула и, вся в слезах, упала перед отцом на колени. Осыпая поцелуями его руки и ноги, она прерывающимся от плача голосом заговорила:
— Папа! Сжальтесь над ним, папочка! Может, он и в самом деле исправится… Как ужасно, если он действительно погибнет… Он исправится, папочка, исправится наверное… Позвольте ему, папочка, прийти сюда… Попробуйте еще раз…
Девушка захлебывалась от рыданий; она была любимицей всей семьи и ее слез никто не мог видеть равнодушно. Старшие сестры, не отрываясь, смотрели на отца, а пани Хлевинская подтолкнула в плечо одного из гимназистов, любимчика отца.
— Ну, Игнась, попроси папу!.. — а сама наливала стакан чаю, намереваясь протянуть его несчастной… такой несчастной матери…
— Эх, папа! — воскликнул звонким голосом двенадцатилетний гимназистик. — Разве вы бог? Почем вы знаете, кто исправится, а кто не исправится! А вдруг в самом деле человек погибнет из-за вас? Что тогда будет? А? Да и Зоська…
Вот в этом-то все дело… самое важное заключалось именно в том, что плакала Зося и что этот негодяй был чертовски способным рабочим. Игнась прав, недаром он первый ученик в классе. Верно ведь! Кому дано знать будущее?
Мастер прижал к груди дочку, поднял голову и уже более благосклонно посмотрел на стоявшую у печки женщину. Он все еще раздумывал, но по тому, как шевелились его усы, можно было догадаться, что он размяк.
Вдруг все всполошились… Хлевинская закричала:
— О боже мой!