Словом «процент» она буквально подавилась и больше уже ничего, кроме покашливания, чередовавшегося со вздохами, выдавить из себя не могла. Жиревичова то краснела, то бледнела, а пани председательша, умевшая так ловко пускать в ход палку, воюя с чернью, не потеряла, правда, присутствия духа из-за неприятности, которую пришлось причинить сыну помещика, не разволновалась, но все же очень опечалилась и, не отрывая глаз от чулка, протяжно вздыхала:
— Ох, ох, ох!
Станислав поднялся и с достоинством поцеловал руку сперва у пани председательши, потом у пани Эммы и, наконец, у панны Розалии. Он проделал это в глубоком торжественном молчании и, только снова усевшись, заговорил:
— Я виноват! Mea culpa. Но прошу вас, уважаемая пани председательша, и вас, дорогая тетушка, и вас, милая панна Розалия, не подозревайте меня ни в чем плохом.
Тут одновременно раздались два испуганных женских возгласа:
— Мы! Заподозрить вас! Ах, пан Станислав! Как вы можете…
— И разрешите мне обстоятельно рассказать обо всем, чтобы снять с себя эту мнимую вину…
На этот раз прозвучал исполненный важности, но все же растроганный голос Лопотницкой:
— Вины… это, это, нет никакой… Наверное нет… Ты ведь из такой семьи, дорогой Станислав…
— Мнимую вину, которая вызвана рядом обстоятельств, но это поправимо. А каковы эти обстоятельства, если разрешите, я изложу вам ясно, подробно и со всей откровенностью.