Эмма, уткнувшись в свое рукоделье, сказала словно нехотя:
— C'est vrais![5] Счастлив тот, кто его обрел…
И добавила совсем тихо:
— Жизнь проходит… проходит… проходит…
— Но ведь пока еще не прошла! — утешил ее Стась.
— О! — произнесла она. — Солнце близится к закату…
Она хотела сказать еще что-то, но, случайно бросив взгляд в сторону плиты, обнаружила, что ситцевая занавеска, которая должна была ее прикрывать, спущена не до конца и из-под нее был виден засаленный глиняный горшок с застывшим супом, оставленным на ужин. Жиревичова остолбенела и потеряла нить разговора. Но Станислав продолжал в том же тоне.
— Да что вы! — сказал он. — Разве это закат! Вы, тетушка, всегда бог знает как на себя клевещете! Сколько вам, например, лет?
Жиревичова простодушно ответила:
— Расчет простой, когда я выходила замуж, мне было шестнадцать лет, а Брыне, моей старшей дочери, уже двадцать два года!