«Хаты эти были заперты для нас — увы!»

«Их запирали от нас разница в религии, в языке и ошибки наших предков — увы! увы!»

«И это была скала, о которую разбился вышедший в открытое, грозное море наш корабль — увы!»

«Скала, возле которой ветер порвал наш прекрасный парус — увы!»

«Скала, откуда после короткого солнечного дня пала на нас ночь — темная, глухая, холодная, неизбывная — увы!»

«Запертая перед нами мужицкая хата была этой скалой — увы! увы! увы!»

«Та же мысль и та же горечь в коротеньком аллегорическом рассказе „Эхо“.»

Дед-белорус, на морщинистом лице, которого время отгравировало страдания и муки трех мужицких поколений, сменивших друг друга на его памяти, представляется писательнице сфинксом, хранящим загадку многовекового прошлого, тяготеющего над настоящим и не забытого народной памятью.

И другой образ в том же рассказе.

Писательница сбегает вниз, до середины высокого берега Немана, и из-под серебристого тополя, как благостное заклятие, бросает звонкому лесному эху слово: «Любовь!» Но эхо упрямо искажает это слово, и вот, как упрек, несется из глубины далекого темного леса отраженный голубым Неманом отзвук. «А прошлое… прошлое?!» — «Что это? Каприз воображения или отголосок моих собственных мыслей?» — спрашивает себя писательница.