— И сын есть… пошутил Петр, добродушно глядя на Петрусю.
Она немножко смутилась и опустила глаза, но ответила, весело улыбаясь:
— Есть, дядя…
— И скоро другой будет, — шутливо продолжал староста.
На этот раз молодка зарделась, как мак, и, отвернувшись, тихонько хихикнула. Аксена тоже смеялась на печке дробным старческим смешком, напоминавшим сухой перестук деревянной погремушки.
— Да и один ли еще… ой, ой, один ли еще будет! — приговаривала она.
— Дай бог на радость, — сердечно пожелал Петр, а тут и кузнец вошел в хату. Перед уходом из кузницы он надел ловко сидевшую на нем серую суконную куртку, отороченную зеленой тесьмой. Лицо его, потное от работы, пылало; увидев Петра, он очень обрадовался и поцеловал ему обе руки. Ни он, ни Петруся никогда не забывали, что старая Аксена и ее внучка столько лет ели хлеб в доме Петра. Правда, ели они там хлеб не даром, но он всегда был хорош и приправлен добротой обоих хозяев. А если потом все стало по-иному и им снова пришлось скитаться, в том Петр не был повинен.
— Петруся! — крикнул жене кузнец, — угости-ка дядю чайком…
Петр уселся поудобнее. Он очень любил чай, но пил его редко, только в местечке, когда приезжал на богомолье или на базар; у себя дома он не хотел держать самовар, оттого что его не держали деды и прадеды.
— Ого! — заметил он. — Вы, как господа… чаи распиваете…