Накладывая в горшок картошку, Петруся в шутку поддразнивала детей, а старуха так и покатывалась со смеху, слыша с печки, как эти дурачки поверили всему, что она рассказывала.
Немного спустя пришел домой и кузнец. Дети бросились к нему.
— Тятя, я в синей водичке…
— А я, тятя, на высоком дереве…
— А я в густой траве…
— А Адамек в лесу…
Михал брал на руки одного за другим, как перышко вскидывал над головой и поцеловав, снова ставил на пол. С видимым удовольствием он подробно расспрашивал детей, что же они там делали — в воде, в траве или на дереве и когда это было. Теперь это был мужчина в цвете лет, плечи его от кузнечной работы раздались вширь, лицо покрылось почти коричневым загаром, а над мягко очерченным ртом чернели густые усы. В нем чувствовались сила и спокойствие трудового человека, зависящего только от своего труда. Когда он целовал детей или оглядывал хату, полную всякого добра, черные глаза его светились счастьем. Усаживаясь на лавку, он кликнул:
— Зозуля! Что-то я сегодня умаялся в кузнице, просто руки отваливаются. Есть хочу.
Он почти всегда называл жену именем этой милой птицы, что своим веселым кукованьем возвещает приход весны.
— Сейчас будет ужин! — приветливо ответила женщина и поставила на стол лампу со стеклом.