Но Франка продолжала свое:
— Одному только богу известно, любит он или не любит, но кажется мне, что немножко все-таки любит. Два года ведь прошло, как дал мне раз кто-то по загривку, да так, что даже поясницу заломило. Смотрю — Клеменс. Я из ведра плеснула ему прямо в глаза…
И так далее — до конца. Все то же и так же, как Петрусе. Розалька не мешала ей, не прерывала, а через минуту снова спросила:
— А ты зачем к кузнечихе ходила?
Но Франка еще не выболтала всего, что, как молитва, засело у нее в голове.
— А иной раз, — плакалась она, — и месяц, и два, и три на меня и не глянет, а так же к другим девкам пристает…
— Ты зачем к кузнечихе ходила?
— Я и верю и не верю, что господь милосердный даст мне такое великое счастье…
— Ты зачем к кузнечихе ходила?
Несмотря на всю дипломатию, которую на этот раз Розалька решила пустить в ход, она уже готова была взорваться. Франка, сама не зная, почему и зачем, поцеловала ей руку и, смахнув пальцами слезу, захныкала: