— Что вы понимаете, Клеменсова? Вы почтенная женщина, но terre á terre[159], в вас нет возвышенности… Только и думаете об этих проклятых деньгах!
— А твой пирог, что ли, святой? Вот притча арабская!
Оба говорили, повысив голоса. Краницкий бросился на диван и, прижав руку к правому боку, застонал. Клеменсова повернула к нему встревоженное, сразу смягчившееся лицо.
— Ты что? Колики схватили?
Видно было, что он действительно страдает. Une ancienne maladie de foie. И вдобавок что-то с сердцем! Клеменсова, шлепая калошами, подошла к дивану.
— Ну, ты уж не раздражайся. Что поделаешь? Сколько нужно денег на этот арабский пирог?
— И на ликер! — напомнил Краницкий. Немного успокоившись, он объяснил, что барон любит ликеры, а у Марыся просто страсть к страсбургскому пирогу и… к черному кофе.
— Вы бы сварили, мать, еще и черного кофе… вы прекрасно его варите!
— Еще чего! — крикнула старуха. — Может, тебе стекла из окон вынуть и печку разломать?
Краницкий развел руками.