— Соскучился, — отвечал юноша. — Уже почти три месяца, я никого из своих не видел.
— Полагаю, что и здесь вы не среди чужих… Ежи поклонился.
— Спасибо на добром слове, но я отлично понимаю, что для вас, как и для вашего семейства, я далеко не свой.
Кулеша вскипая, но не успел и слова вымолвить, как Ежи прибавил:
— А что я питаю к родителям любовь и уважение — в этом нет ничего удивительного. Отец мой почтенный человек и сделал мне много добра, а мать у меня такая, что лучше, кажется, ни у кого и на свете нет.
Говорил он это с такой гордостью, и в глазах у него блеснула такая нежность, что Кулеша призадумался. Возвращаясь домой, он бормотал под нос:
— Прекрасный сын! И сердце прекрасное! Но откуда взялось у него это равнодушие к нам?
Он решительно не понимал, почему Ежи вдруг к ним изменился, и сильно подозревал, что жена, кому-нибудь рассказывая о нем, может быть, нехотя проехалась насчет его мужицкого происхождения. Поэтому за ужином он заговорил о встрече с Ежем и пересказал его разговор с лесником. Затем, пристально глядя на жену, спросил:
— А вы, Теофиля, не брякнули чего-нибудь сдуру, а? Вы хорошенько вспомните!
Но когда Теофиля принялась креститься и, разохавшись, поклялась, что эти дни за солкой свинины ей и вспомнить-то было некогда о нем, Кулеша покачал головой и сказал про себя: